В конце 2025 года в России были выпущены первые тестовые серии онковакцины на основе мРНК-технологии. Новость моментально попала в повестку, заголовки говорили о «вакцине от рака» и «новом этапе в лечении онкологических заболеваний». Однако за этим упрощенным образом скрывается куда более сложная реальность.
Онковакцины не являются массовым продуктом и не вписываются в привычную фармацевтическую логику. Речь идет о персонализированной терапии, завязанной на молекулярные особенности конкретной опухоли и индивидуальный иммунный ответ пациента. Такой подход меняет не только инструменты лечения, но и роль врача, дизайн клинических исследований и саму философию онкологии.
О том, почему в случае онковакцин нельзя говорить о «готовом препарате», с какими ограничениями сталкивается персонализированная медицина и насколько системы здравоохранения готовы к этой трансформации, «Доктор Питер» поговорил с врачом и клиническим исследователем в области хирургической онкологии Ксенией Ужеговой.
Ксения Ужегова
врач, клинический исследователь в области хирургической онкологии
— Вы неоднократно говорили, что слово «вакцина» в контексте онкологии скорее мешает понять суть происходящего. Почему?
— Потому что это слово автоматически переносит нас в совершенно другую медицинскую логику. В классическом понимании вакцина — это стандартизированный, заранее созданный продукт, рассчитанный на массовое применение и профилактику заболевания.
В онкологии всё устроено принципиально иначе. Здесь мы имеем дело не с одним заболеванием, а с тысячами биологических вариантов, которые формально могут называться одинаково — «рак молочной железы», «рак желудка», но на молекулярном уровне представляют собой совершенно разные процессы.
Я пришла в онкологию ещё во время учёбы в медицинском университете, работая с пациентами в клинике. И уже тогда стало очевидно: два пациента с одинаковым диагнозом могут реагировать на лечение диаметрально противоположно. Позже, когда я начала заниматься клиническими исследованиями, это ощущение только усилилось. В онкологических данных почти никогда не бывает «среднего пациента».
Поэтому идея «одной вакцины для всех» в онкологии не просто наивна — она противоречит самой природе заболевания. Онковакцина — это не продукт, а отражение персонализированного подхода, доведенного до логического предела.
— Что именно делает онковакцину персонализированной? Как выглядит этот процесс с точки зрения врача и исследователя?
— Всё начинается с опухоли конкретного пациента. Мы анализируем её мутационный профиль, экспрессию белков, особенности взаимодействия с иммунной системой. Это сложный и многоэтапный процесс, который требует как клинической, так и исследовательской экспертизы. На основе этих данных выбираются иммунологически значимые мишени — те изменения, которые потенциально могут быть распознаны иммунной системой как «чужеродные».
Только после этого создается индивидуальная мРНК-конструкция. По сути, каждая онковакцина — это отдельное терапевтическое решение, разработанное под одного конкретного пациента. Здесь нет серийности в привычном фармацевтическом смысле. С точки зрения логистики и организации лечения это совершенно иной уровень сложности: быстрый цикл от биопсии до введения, строгие требования к качеству, необходимость синхронизации между лабораториями, клиницистами и исследовательскими командами.
— Вы работаете на стыке клиники и науки. Какие ограничения персонализированного подхода вы считаете наиболее принципиальными?
— Персонализация почти всегда делает лечение потенциально более точным, но одновременно — более сложным. Онковакцины не существуют вне контекста. По тем данным, которые мы видим сегодня, они наиболее перспективны после хирургического лечения, при минимальной остаточной опухолевой массе и, как правило, в комбинации с другими методами иммунотерапии.
Этот принцип хорошо знаком всем, кто занимается клиническими исследованиями: технология сама по себе ничего не гарантирует. Ключевым остается вопрос — кому, когда и в какой последовательности она применяется.
В противном случае даже самый инновационный подход может не дать ожидаемого эффекта.
— Отдельная тема — оценка эффективности. Почему стандартные критерии здесь работают плохо?
— Потому что иммунный ответ — это процесс, растянутый во времени. Он не всегда приводит к быстрому уменьшению опухоли, которое можно зафиксировать на КТ или МРТ. Более того, иногда на ранних этапах мы можем видеть псевдопрогрессию, которая при поверхностной интерпретации выглядит как ухудшение.
С исследовательской точки зрения это означает необходимость других конечных точек, более длительного наблюдения и гораздо более осторожной работы с данными. Я регулярно сталкиваюсь с тем, что одни и те же результаты могут интерпретироваться по-разному в зависимости от контекста и исследовательской рамки. Это делает персонализированные онкологические подходы методологически сложными, но именно в этом и заключается их научная ценность.
— Насколько сегодняшние клиники и исследовательские центры готовы к такому уровню индивидуализации?
— Очень неравномерно. В академических центрах, особенно там, где клиническая практика тесно связана с исследованиями, инфраструктура для персонализированной медицины уже формируется. Но если смотреть шире, система здравоохранения в целом только начинает адаптироваться к этой логике.
Персонализированная медицина требует не только оборудования и лабораторий. Она требует врачей, которые умеют работать с неопределенностью, понимать ограничения данных и принимать решения в условиях, где нет готового протокола. Это сложнее, чем следовать стандарту, но именно здесь сегодня формируется медицина будущего.
— Ваш собственный путь — от клинического наблюдения в России до исследовательской работы в США — как он повлиял на ваш профессиональный стиль?
— Пожалуй, ключевым вызовом для меня стал переход в новую профессиональную и академическую среду. Это другой язык, другие ожидания, другой уровень конкуренции. Потребовалось время, чтобы встроиться в научный диалог и научиться работать на равных.
Этот опыт сильно укрепил мою самостоятельность и научил критически относиться к собственным решениям. Я привыкла не принимать гипотезы «на веру», а проверять их данными и быть готовой отказаться от идеи, если результаты этого требуют.
Для меня критическое мышление — не абстрактное качество, а рабочий инструмент.
— Что для вас лично является главным ориентиром в научной и клинической работе?
— Для меня принципиально важно заниматься исследованиями не ради публикаций, а ради смысла. Мне важно понимать, какой вопрос действительно решает исследование и как его результаты могут повлиять на лечение конкретного пациента. Я привыкла самостоятельно осваивать новые методологии, углубляться в сложные темы и закрывать пробелы в знаниях без внешнего давления.
Онковакцины для меня важны не столько как отдельная технология, сколько как символ направления, в котором движется онкология. Мы постепенно уходим от усредненных схем и все больше работаем с конкретной биологией конкретного заболевания. Это не история про «вакцину от рака». Это история про смену мышления — от стандарта к индивидуальному решению. И именно в этом, на мой взгляд, заключается их главное значение для будущего онкологии.
